Неточные совпадения
Это случалось периодически один или два раза в месяц, потому что
тепла даром в трубу пускать не
любили и закрывали печи, когда в них бегали еще такие огоньки, как в «Роберте-дьяволе». Ни к одной лежанке, ни к одной печке нельзя было приложить руки: того и гляди, вскочит пузырь.
Он сближался с Агафьей Матвеевной — как будто подвигался к огню, от которого становится все
теплее и
теплее, но которого
любить нельзя.
— Я ее — не
люблю, но, знаешь, — тянет меня к ней, как с холода в
тепло или — в тень, когда жарко. Странно, не правда ли? В ней есть что-то мужское, тебе не кажется?
Он переживал волнение, новое для него. За окном бесшумно кипела густая, белая муть, в мягком, бесцветном сумраке комнаты все вещи как будто задумались, поблекли; Варавка
любил картины, фарфор, после ухода отца все в доме неузнаваемо изменилось, стало уютнее, красивее,
теплей. Стройная женщина с суховатым, гордым лицом явилась пред юношей неиспытанно близкой. Она говорила с ним, как с равным, подкупающе дружески, а голос ее звучал необычно мягко и внятно.
Без сомнения, иной юноша, принимающий впечатления сердечные осторожно, уже умеющий
любить не горячо, а лишь
тепло, с умом хотя и верным, но слишком уж, судя по возрасту, рассудительным (а потому дешевым), такой юноша, говорю я, избег бы того, что случилось с моим юношей, но в иных случаях, право, почтеннее поддаться иному увлечению, хотя бы и неразумному, но все же от великой любви происшедшему, чем вовсе не поддаться ему.
Русский народ всегда
любил жить в
тепле коллектива, в какой-то растворенности в стихии земли, в лоне матери.
— Это Бог тебя
любит, дитя мое, — говорила она, лаская ее, — за то, что ты сама всех
любишь, и всем, кто поглядит на тебя, становится
тепло и хорошо на свете!..
Он
любил жену свою, как
любят воздух и
тепло. Мало того, он, погруженный в созерцание жизни древних, в их мысль и искусство, умудрился видеть и
любить в ней какой-то блеск и колорит древности, античность формы.
Выбился в люди А. М. Корин, но он недолго прожил — прежняя ляпинская жизнь надорвала его здоровье. Его
любили в училище как бывшего ляпинца, выбившегося из таких же, как они сами,
теплой любовью
любили его. Преклонялись перед корифеями, а его
любили так же, как
любили и А. С. Степанова. Его мастерская в Училище живописи помещалась во флигельке, направо от ворот с Юшкова переулка.
По его словам, птицы
любят двигаться против ветра. При полном штиле и во время
теплой погоды они сидят на болотах. Если ветер дует им вслед, они зябнут, потому что холодный воздух проникает под перья. Тогда птицы прячутся в траве. Только неожиданный снегопад может принудить пернатых лететь дальше, невзирая на ветер и стужу.
Подобно своим четвероногим сородичам, он чрезвычайно
любит забиваться в пещеры и жить в них не только зимой, но даже и в
теплое время года.
Ночь была тихая,
теплая, как раз такая, какую
любят ночные насекомые.
Вера Павловна, проснувшись, долго нежится в постели; она
любит нежиться, и немножко будто дремлет, и не дремлет, а думает, что надобно сделать; и так полежит, не дремлет, и не думает — нет, думает: «как
тепло, мягко, хорошо, славно нежиться поутру»; так и нежится, пока из нейтральной комнаты, — нет, надобно сказать: одной из нейтральных комнат, теперь уже две их, ведь это уже четвертый год замужества, — муж, то есть «миленький», говорит: «Верочка, проснулась?» — «Да, миленький».
В Коус я приехал часов в девять вечера, узнал, что Брук Гауз очень не близок, заказал на другое утро коляску и пошел по взморью. Это был первый
теплый вечер 1864. Море, совершенно покойное, лениво шаля, колыхалось; кой-где сверкал, исчезая, фосфорический свет; я с наслаждением вдыхал влажно-йодистый запах морских испарений, который
люблю, как запах сена; издали раздавалась бальная музыка из какого-то клуба или казино, все было светло и празднично.
Я не
любил тараканов, как вообще всяких незваных гостей; соседи мои показались мне страшно гадки, но делать было нечего, — не начать же было жаловаться на тараканов, — и нервы покорились. Впрочем, дня через три все пруссаки перебрались за загородку к солдату, у которого было
теплее; иногда только забежит, бывало, один, другой таракан, поводит усами и тотчас назад греться.
У нее для всех обиженных судьбой и людьми всегда было в запасе ласковое,
теплое слово, она умела и утешить, и погоревать вместе, а при случае и поплакать; но Верочка умела и не
любить, — ее трудно было вывести из себя, но раз это произошло, она не забывала обиды и не умела прощать.
Как дочку родную, они ее
любили, иной раз сами голодают, а хохлаточку накормят, сами холодают, а курочку в
теплое местечко на нашестку сажают.
Жалует Ярило «хмелевые» ночи,
любит высокую рожь да темные перелески. Что там в вечерней тиши говорится, что там
теплою ночью творится — знают про то Гром Гремучий, сидя на сизой туче, да Ярило, гуляя по сырой земле.
Вы могли не
любить его, если он вам не нравится, но вы должны были заплатить этому бедняку за все, что он вам отдал, самою
теплою дружбою и вниманием.
Его силом не удерживали: напитали, деньгами наградили, подарили ему на память золотые часы с трепетиром, а для морской прохлады на поздний осенний путь дали байковое пальто с ветряной нахлобучкою на голову. Очень
тепло одели и отвезли Левшу на корабль, который в Россию шел. Тут поместили Левшу в лучшем виде, как настоящего барина, но он с другими господами в закрытии сидеть не
любил и совестился, а уйдет на палубу, под презент сядет и спросит: «Где наша Россия?»
За темно-красными плотными занавесками большим
теплым пятном просвечивал свет лампы. «Милая, неужели ты не чувствуешь, как мне грустно, как я страдаю, как я
люблю тебя!» прошептал Ромашов, делая плачущее лицо и крепко прижимая обе руки к груди.
А я, — густой голос заколыхался
теплыми, взволнованными нотами, — а я, ей-богу, мой милый,
люблю вас всех, как своих детей.
— Право, не сумею вам ответить, — замялся старик, поднимаясь с кресла. — Должно быть, не
любил. Сначала все было некогда: молодость, кутежи, карты, война… Казалось, конца не будет жизни, юности и здоровью. А потом оглянулся — и вижу, что я уже развалина… Ну, а теперь, Верочка, не держи меня больше. Я распрощаюсь… Гусар, — обратился он к Бахтинскому, — ночь
теплая, пойдемте-ка навстречу нашему экипажу.
Это было на руку Таисье: одним глазом меньше, да и пошутить
любил Самойло Евтихыч, а ей теперь совсем не до шуток. Дома оставалась одна Анфиса Егоровна, которая и приняла Таисью с обычным почетом. Хорошо было в груздевском доме летом, а зимой еще лучше:
тепло, уютно, крепко.
Они ни разу даже не подумали об этом чувстве, ни разу не позаботились заглянуть вовнутрь себя и дать себе отчет о том, что это такое; слово «
люблю» ни разу не было сказано между ними, а между тем в этот час оба инстинктивно как-то поняли, что они не просто знакомые, не просто приятели или друзья, а что-то больше, что-то ближе,
теплей и роднее друг другу.
В уме своем он уже решил, что этому не бывать ни под каким условием; но в то же время боялся, что слишком
тепло любит ее для того, чтоб ее просьбы и слезы не поколебали его решимости, и потому он делал все это втайне.
Майор дал ямщику полтину и покатил далее с Катериной Астафьевной и с Драдедамом, которого оба они стали с той поры
любить и холить, как за достоинство этой доброй и умной собаки, так и за то, что она была для них воспоминанием такого оригинального и
теплого прощанья с простосердечными друзьями.
Снегурочка, обманщица, живи,
Люби меня! Не призраком лежала
Снегурочка в объятиях горячих:
Тепла была; и чуял я у сердца,
Как сердце в ней дрожало человечье.
Любовь и страх в ее душе боролись.
От света дня бежать она молила.
Не слушал я мольбы — и предо мною
Как вешний снег растаяла она.
Снегурочка, обманщица не ты:
Обманут я богами; это шутка
Жестокая судьбы. Но если боги
Обманщики — не стоит жить на свете!
В городе, несмотря на резкость его суждений и нервность, его
любили и за глаза ласково называли Ваней. Его врожденная деликатность, услужливость, порядочность, нравственная чистота и его поношенный сюртучок, болезненный вид и семейные несчастья внушали хорошее,
теплое и грустное чувство; к тому же он был хорошо образован и начитан, знал, по мнению горожан, все и был в городе чем-то вроде ходячего справочного словаря.
И зато как же его ругали втихомолку молодые люди, что он не дает им покоя, но зато и как же
тепло вспоминали его впоследствии, когда поняли, что и вспоминал он о Корнилове, и разносил, и бесновался подчас, искренне
любя морское дело и искренне желая сделать молодежь хорошими моряками.
— А чем же мы виноваты, что нам холодно расти прямо в поле? — жаловались душистые кудрявые Левкои и Гиацинты. — Мы здесь только гости, а наша родина далеко, там, где так
тепло и совсем не бывает зимы. Ах как там хорошо, и мы постоянно тоскуем по своей милой родине… У вас, на севере, так холодно. Нас Аленушка тоже
любит, и даже очень…
— И есть у меня кот, уж так он
любит меня, так
любит — нельзя того сказать! Так вот и ходит за мной, так и бегает — куда я, туда и он, куда я, туда и он, да-а, а ночью ляжет на грудь мне и мурлычет, а я слушаю и всё понимаю, всё как есть, ей-бо! И тепло-тепло мне!
Она жила, точно кошка: зимою
любила сидеть в
тёплых темноватых уголках, летом пряталась в тени сада. Шила, вязала, мурлыча неясные, однообразные песни, и, начиная с мужа, всех звала по имени и отчеству, а Власьевну — тётенькой.
Он
любил этот миг, когда кажется, что в грудь голубою волною хлынуло всё небо и по жилам трепетно текут лучи солнца, когда
тёплый синий туман застилает глаза, а тело, напоённое пряными ароматами земли, пронизано блаженным ощущением таяния — сладостным чувством кровного родства со всей землёй.
—
Люблю я тихой зимней ночью одна быть; запрёшь дверь наглухо, в горнице — темно, только лампадка чуть брезжит, а в постели
тепло, как в парном молоке; лежишь и слушаешь всем телом: тихо-тихо, только мороз о стену бьёт!
— Я
люблю, чтобы
тепло было…
Это была молодая вдова, помещица Александра Ивановна Серболова, некогда ученица Туберозова, которую он очень
любил и о которой всегда отзывался с самым
теплым сочувствием.
Несчастливцев. Ну, что делать! Я ее
любил, я ее считал вместо матери. (Утирает слезу.) Что ж такое, что я актер? Всякий обязан делать, что умеет. Я ведь не разбойник, я честным, тяжелым трудом добываю хлеб свой. Я не милостыню пришел просить у нее, а
теплого слова. Обидно!.. О, женщины! Если уж ей хотелось обидеть меня, неужели она хуже тебя никого не нашла?
Я тоже
любил подносить Гнедку хлеба. Как-то приятно было смотреть в его красивую морду и чувствовать на ладони его мягкие,
теплые губы, проворно подбиравшие подачку.
В раннюю весну, в позднюю осень, в дурную погоду — она держится больше в материке, в верховьях пруда; в
теплое время, в летние жары — она гуляет по полоям, в травах и камышах; в холодное ненастье — жмется по течению материка к
теплой навозной плотине; но особенно
любит она держаться в ямах, под спусками вешняка или под водяными колесами.
Раскол здесь свил себе
теплое гнездо, и австрийские архиереи особенно
любили Белую Глинку, где всегда находили самый радушный прием и могли скрываться от «ревности» полиции и православных миссионеров.
–…вот как все сложилось несчастно. Я его, как он уехал, два года не
любила, а только вспоминала очень
тепло. Потом я опять начала
любить, когда получила письмо, потом много писем. Какие же это были хорошие письма! Затем — подарок, который надо, знаете, хранить так, чтобы не увидели, — такие жемчужины…
Иногда я спрашиваю себя: что заставляло меня так настойчиво желать, добиваться — не признанья… куда! а хоть
теплого родственного слова от Ивана Матвеича? Разве я не знала, что он был за человек и как мало он походил на то, чем в моих мечтаниях представлялся мне отец?.. Но я была так одинока, так одинока на земле! И потом все та же неотступная мысль не давала мне покоя: «Ведь она его
любила? За что-нибудь она полюбила же его?»
—
Тепло, потому клейкие кубики есть, они жар
любят, — ответил тот.
Чтобы идти в Дубечню, я встал рано утром, с восходом солнца. На нашей Большой Дворянской не было ни души, все еще спали, и шаги мои раздавались одиноко и глухо. Тополи, покрытые росой, наполняли воздух нежным ароматом. Мне было грустно и не хотелось уходить из города. Я
любил свой родной город. Он казался мне таким красивым и
теплым! Я
любил эту зелень, тихие солнечные утра, звон наших колоколов; но люди, с которыми я жил в этом городе, были мне скучны, чужды и порой даже гадки. Я не
любил и не понимал их.
Глафира. Ну, полноте, какой вы любовник? Вы не обижайтесь, Михайло Борисыч! Вы очень хороший человек, вас все уважают; но
любить вас невозможно. Вы уж и в летах, и ожирели, и, вероятно, дома в
теплом халате ходите и в колпаке; ну, одним словом, вы стали похожи на милого, доброго папашу.
По гороскопу, составленному общим собранием многих женщин, купавших младенца в корытце у
теплой лежанки, было решено, что это пришел в свет жилец очень спокойный и веселый, который будет
любить жизнь и прогостит на земле долго, а потом умрет и никому ничего не оставит.
Со свечой в руке взошла Наталья Сергевна в маленькую комнату, где лежала Ольга; стены озарились, увешанные платьями и шубами, и тень от толстой госпожи упала на столик, покрытый пестрым платком; в этой комнате протекала половина жизни молодой девушки, прекрасной, пылкой… здесь ей снились часто молодые мужчины, стройные, ласковые, снились большие города с каменными домами и златоглавыми церквями; — здесь, когда зимой шумела мятелица и снег белыми клоками упадал на тусклое окно и собирался перед ним в высокий сугроб, она
любила смотреть, завернутая в
теплую шубейку, на белые степи, серое небо и ветлы, обвешанные инеем и колеблемые взад и вперед; и тайные, неизъяснимые желания, какие бывают у девушки в семнадцать лет, волновали кровь ее; и досада заставляла плакать; вырывала иголку из рук.
«Куда торопишься? чему обрадовался, лихой товарищ? — сказал Вадим… но тебя ждет покой и
теплое стойло: ты не
любишь, ты не понимаешь ненависти: ты не получил от благих небес этой чудной способности: находить блаженство в самых диких страданиях… о если б я мог вырвать из души своей эту страсть, вырвать с корнем, вот так! — и он наклонясь вырвал из земли высокий стебель полыни; — но нет! — продолжал он… одной капли яда довольно, чтоб отравить чашу, полную чистейшей влаги, и надо ее выплеснуть всю, чтобы вылить яд…» Он продолжал свой путь, но не шагом: неведомая сила влечет его: неутомимый конь летит, рассекает упорный воздух; волосы Вадима развеваются, два раза шапка чуть-чуть не слетела с головы; он придерживает ее рукою… и только изредка поталкивает ногами скакуна своего; вот уж и село… церковь… кругом огни… мужики толпятся на улице в праздничных кафтанах… кричат, поют песни… то вдруг замолкнут, то вдруг сильней и громче пробежит говор по пьяной толпе…
Калерия (живо). Очень! Особенно последние… Они менее реальны, в них меньше грубой плоти! Они полны той мягкой,
теплой грустью, которая окутывает душу, как облако окутывает солнце в час заката. Немногие умеют ценить их, но эти немногие горячо
любят вас.